Трой Даффи “Святые из трущоб” - обсуждение фильма
С моей точки зрения, это фильм про свободу. И про правильную иерарахию. Потому что, если идти от частного к общему, был там один очень конкретный эпизод, когда дяденька с шестью пистолетами стрелял в них, они стреляли в него. Они не убили друг друга, потому что они были в состоянии миссии. Итальянец, который был с ними, он погиб. Потому что он видел форму, но не понимал содержание, не понимал, почему они это делают. А они осуществляли миссию. В этом смысле их вела судьба, их вел долг и они это чувствовали. Это давало им ту силу, которая позволяла им оставаться неуязвимыми. Фильм простой, удивительно совершенно. Причем я понимаю, что, когда его смотришь, это такое испытание духа, потому что форма самая жесткая, которая только возможна - жесткая стрелялка, боевик, но она абсолютно там органична. Люди, которые присоединялись, все, кто видели в этом нечто большее, чем просто убийство, все были очень умные люди. Итальянец попал, зашел по всем этим делам чисто случайно, и он погиб. Потому что нельзя выдержать то, что происходит, если у тебя нет на это высшего благословения, которое позволяет тебе совершать все то, что ты совершал. Миссия, которую они выполняли, была их миссией. Они никого не призывали, они на самом деле никого не вербовали, к ним шли. Самое интересное, что происходило с этим дядькой, который был ФБР-овец. Сначала он не увидел в них зла, потому что не было от них этого ощущения зла. Потом решил, что он увидел зло, но не знал, что это они. А потом, совместив две эти вещи – вот эти люди и то, что они делают, - он попытался увидеть, а что за этим стоит большее. И увидел миссию. И когда он увидел миссию, она привлекла его как жизнь. Потому что ощущение человека с миссией – это ощущение человека живущего, полностью, правильно живущего. Чуть-чуть это ощутил итальянец, он говорил: «какая клевая работа!» Это по поводу предстоящей работы… Вообще они там простебались, типа: «С 7 до 11 мы открыты всегда!»
Они в истории находятся. Они в истории семьи. При этом все пробрасывают очень аккуратно и спокойно. Мама дала им правильное понимание, мама им сказала, что надо ходить в церковь по утрам, фамильная молитва, которую они произносят – «это фамильная молитва нашего отца». В этом есть миссия. Это люди достаточно умные, они знают несколько языков. При этом они работают на бойне, в самом начале фильма. Они не встроены в социум, они идут по своему жизненному пути. Этот жизненный путь очень сложно вычислить, их не могут остановить. Потому что они не идут в схемах социальной жизни. Они не идут в схемах-принципах, в которых живут все остальные обыкновенные люди, которых ты можешь примерно вычислить, потому что они совершают поступки, ты понимаешь контекст и можешь примерно сказать, что с ними, откуда они и каковы их цели. А этих нельзя вычислить. Поэтому мафия их не может поймать, и они берут того, кто так же непонятен, кого они боятся, они выпускают монстра из тюрьмы. Когда они выпускают его, они его боятся, они говорят, что он опасен. Им нельзя управлять. У меня есть такая позитивная версия, которая заключается в том, что их старший товарищ попался, потому что он был один. Этих было двое, и они помогали друг другу и прикрывали друг друга. В этом смысле они были более неуязвимы. Но когда они встретились и опознали друг друга – не по действиям, по действиям они бы не увидели друг друга, они опознали друг друга по содержанию, по молитве, они поняли, что воссоединилась история: он – их предшествующая, они – его последующая. И у них всех есть будущее. Потому что, если вы помните, один из последних эпизодов, в начале суда, дяденька-ФБР-овец стоит у двери и открывает ее, другой полицейский, совершенно зверский, говорит: «Пора, ребята, выходите» Народ включается и присоединяется, потому что видит в этом миссию. При этом да, это не слава, это не деньги, хотя их пытаются как-то упаковать в это понимание – ну, в последних интервью, - они не упаковываются.
Это веселые, сильные, большие люди, ирландцы. У них абсолютно трущобный дом, и им там комфортно, вот удивительно. В самых первых кадрах фильма показывают трущобы, а ощущение свободы. Это тот выход из социума, где все социальные вещи тебя не ограничивают. У них есть все, что им надо, и у них это не стоит как цель или как предел. У них есть церковь. В самом первом эпизоде, когда епископ говорит проповедь, они встают и подходят, чтобы поцеловать ноги Христа на распятии. Приглашенный священник, который до этого читал, пытается встать и, в общем, установить порядок, местные говорят ему: «Не надо. Все правильно». Они члены общины, они хорошие христиане.
Гри. В церкви, во время службы, они читают свою молитву…
Они читают свою молитву.
Гри. Несмотря на то, что они пытались … придя в церковь, у них есть своя молитва, и именно закончив ее, они встают и уходят.
Да, они не остаются на всю службу. И в этом смысле это их молитва, но церковь их принимает. Церковь не говорит им: «Ты должен вести себя так, уйти в конце службы», и т.д., понятно, что они про них знают.
При этом они себя не щадят. Однозначно. У них нет ощущения боли, границы, у них есть миссия. При этом понятно, что происходит с человеком умным, который включен в систему вроде бы на этой же функции. Это вот этот ФБР-овец. Он на исповеди говорит: «Я борюсь со злом, но я чувствую, что я делаю что-то недостаточно или не то, и я вдруг увидел кого-то, кто показал мне путь». Его начинает ломать, он должен перейти что-то внутри себя и на самом деле сделать выбор: или он со своей жизнью, которая у него сложилась, и системой правосудия, всего остального, или он с миссией. И миссия – это удивительно привлекательно, потому что все, кто въезжают в это как миссию, начинают к ней присоединяться. Это свобода. Это на самом деле граница социума, всей той жизни, которой привыкли жить люди. Которые ее видят через институции, через формы, через профессиональные идентификации, через институт семьи и все остальное.
У них есть семья. Их семья – это умершие родители, судя по всему, и они друг с другом, они братья. При этом они защищают друг друга полностью. В том эпизоде, когда одного пристегнули, другого уводят расстреливать, понятно, что русские мафиози придумали самое страшное, что только могут представить для них («Сейчас убьют твоего брата»), причем взяли младшего (насколько я понимаю, кто старший, кто младший, по их поведению и всем остальным вещам). Ну и понятно, что не было выбора. Судьба поставила человека, то есть старшего брата, в ту ситуацию, когда он должен был принять решение, и он его принял. Всеми доступными средствами он его защитил. У этих людей есть ценность. И они защищаются. Полностью, как только могут. Им очень немного надо, в этом смысле они свободны от предметов. Профессия, которая у них есть, работа, которая у них есть - это то, что их вполне удовлетворяет как заработок или занятость. Они живут, шутят и так далее. Их любят, все любят. И когда все понимают, что они делают, те, кто понимает, что они делают, ими восхищаются, хотят помогать. Это миссия.
Второй план, который здесь есть – это справедливость. Насколько я понимаю режиссера – если я правильно его понимаю, конечно, - справедливость не может быть неперсональной. Если ты осуществляешь справедливость, то должен взять на себя ответственность за результат этой справедливости. Поэтому осуществлять правосудие может тот, кто лично несет ответственность. Поэтому все остальное может быть убрано и смято в пять минут. Весь социум рушится по щелчку, если выходит человек с миссией. Человек с верой, с верхним планом, который выходит за рамки обустройства жизни, сильней, чем вся машина социума.
Гри С этого начался фильм. … тех кто понял. Равнодушие честных людей. Честные в том плане, что они честны по социуму…
Здесь все начинается и заканчивается в одной точке. И точка, поставленная в амвона, с кафедры церковной, в общем воспринимается как верхняя точка. Они прошли весь этот путь и вернулись к ней же. Не к той же, а на том же уровне. И в этом смысле да, это (поведение?), это (выбора?). Вот, собственно, что я хотела сказать.
Фильм меня приводит в состояние совершенно потрясающее, потому что я устаю от всех криков, факов и так далее, но просто потому что интенсивность такая сильная криков и всего остального.
Да уж…
С другой стороны я понимаю, что когда я его смотрю, я ощущаю, что… я чувствую силы, которые от этого фильма идут, я ее чувствую, и эта сила, которая мне вот… кажется правильной. Хау, я все сказал.
Хе-хе-хе…
Гри Как конфеты в прочной оболочке, которую нужно сперва проковырять.
Я этот фильм смотрю не один раз, и я понимаю, что он мне нравится, я люблю этот фильм, и я понимаю, что это такая хорошая помощь. Потому что если его посмотреть, ты можешь встряхнуться. Не в том смысле, что можешь взять шмайсер, и пойти, зачитывая молитвы семейные, мочить всех вокруг, но ощущение справедливости, которое может быть и на тебе, оно есть. Потому что в определенных выборах твоя справедливость ограничена теми …, которые ты на себя принимаешь. Если у тебя есть чувство справедливости, если ты решил «На это я пойтить не могу никак», это нечто, что не переламывается ничем. Личный выбор в ситуации, когда тебя заставляют что-то делать, сильнее, чем все меры воздействия, которые только могут быть, потому что это твоя личная позиция. В этом смысле я могу отослаться к тем вещам, которые меня в последнее время очень интересуют, по поводу того, в чем дух современного, дух нашего времени, которое есть сейчас. Потому что к какому-то моменту стали происходить все эти дела в мире, в мире людей, которые очень часто называют концом света, все меняется, мир меняется со страшной силой. Мир меняется в принципе, меняются некие задачи, которые стоят перед людьми, и если раньше мы могли через группу, через принадлежность к какой-то общности двигаться, постигать и проходить свою жизнь, то все отличия современного мира, которые я могу увидеть сейчас, заключаются в том, что все это надо делать только персонально. На принадлежности к любой группе ты никуда не пройдешь если у тебя нет собственной позиции, собственного риска, , ну и собственных ценностей. И самое смешное то, что когда говорят, что вся система социума настроена так, что там рыпнуться некуда, все совершенно обложено, что может человек? В социуме – почти ничего. Если у него есть собственный выбор и собственная позиция, он может все, он для социума невидим. Он неуязвим, и вопрос только в том, а есть ли у тебя смыслы в душе и в голове, которые соразмерны этой свободе? Когда у людей есть смысл в голове и в душе, как у этих парней, они видят, как им это делать. Им есть, что реализовывать всеми теми возможностями, которые они себе добывают. А если смыслов нет, нам не нужна свобода. Свобода - она зачем-то, она дана любому человеку, вы свободны. Только что вы с ней будете делать? Вот так.
Ира меня все-таки мучает вопрос: а судьи кто? Принимать на себя такую ответственность может быть и с ощущением своей миссии, но ты же берешь на себя смелость решать судьбы других людей?
А это и есть самый большой риск. Ты принимаешь на себя смелость, и каждый раз ты должен думать: правильно ли я все понимаю, достаточно ли я понимаю, может быть, я ошибаюсь в чем-то. То есть всегда есть момент действия и выбора, и если ты ощущаешь, что он пришел, то ты в какой-то момент понимаешь, что если ты этого не сделаешь, то твоя жизнь повернется, будет развилка, и ты это сделаешь, осуществишь правосудие. Есть шанс, что ты ошибешься, вся ответственность твоей ошибки на тебе в десять раз больше, ты примешь не просто ответственность за мысли или за то, как это могло бы быть, заслужишь выбор за свои действия. Твои действия – твоя ответственность. А если не сделаешь, то тогда ты просто не будешь жить, потому что в одном из вариантов жизнь – это реализация своих ценностей. Если ты их не реализуешь, то ты не живешь. И каждый это ощущает, как недостачу.
Ира Речь идет не о своей собственной судьбе, своем выборе своей жизненной развилки, здесь они принимают на себя некую миссию справедливости, они решают, что такое справедливость, что хорошо и что плохо.
Гри На самом деле это в фильме было показано очень хорошо. Изначально они попали в ситуацию, когда у них было два выхода: можно вообще погибнуть, перестать существовать, и второй вариант – это как-то противодействовать. Они ее решили удачно, по крайней мере, оба остались живы.
Так это была цепочка. Сначала у них был выбор – не драться в баре. Правда, это было почти невозможно, потому что там была вся эта группа.
Гри В принципе, так оно и есть, события нарастали. Но…дальше, финал был, когда они в тюрьме в камере оба проснулись одновременно и как бы вспомнили свою молитву…
И это было после того, что произошло, потому что они уже совершили убийство. И как христиане, они не могут не понимать, что если ты совершил убийство, у тебя есть два варианта: либо ты говоришь: «Я убийца», тут ведь не чувствуешь ничего больше кроме того, что ты защищался и переходишь (в мир?), либо ты поднимаешь это и говоришь: а что, собственно, произошло? И тогда они перешли на уровень миссии. И в этом смысле совершать такие дела можно, только если ты ощущаешь миссию в душе. При этом вот та разница – ответственность за свою жизнь, она есть у каждого человека, вообще у каждого. Свои решения – своя ответственность. Ну сам с собой, в конце концов, да, я тут вот дурак, здесь я промахнулся, здесь я сделал хорошо, - ты не рискуешь ничем, кроме собственной самооценки в лучшем случае. Как только ты начинаешь делать что-то, что имеет отношение к другим людям, там возникает реальная ответственность. Потому что если брать всю парадигму католическую, которая здесь есть, что именно ты ответишь на страшном суде? Когда они кладут монетки, они их положили, когда пошли осознанно на первое дело, которое у них было, - они посылают на страшный суд. В этом смысле они сами находятся ровно в той же парадигме. И мы придем туда, и мы за это ответим. При этом им страшно. Они когда ползут, дрожат по полной схеме. И каждый, кто первый раз выходил с ними на дело, дрожал, потом нет. Потому что они ощущали что-то, что произошло после этого. Если человек без миссии идет на такое, то будет как с итальянцем, ну или со всеми остальными. Нет на тебе благословения, не будет тебе этого вот. Вспомним, как было, когда они с этим дяденькой метелились. Они стояли напротив, он стрелял в них, они поранили друг друга, и они попали в этого дяденьку, и он в них попал, он их ранил, они заплатили кровью.
Гри Мафия посчитала как их злом, так и этого дяденьку, просто большим злом, учитывая…
Они пытались другими инструментами решить проблему, которую они не понимали, как ее можно решить. Там же очень все просто, там не выходит все никуда. Даже сели они клянутся дону, как мы его любим, они выстрелят в спину сзади в первом же варианте, который только возможен. Там нет верности. Причем этот итальянец, что братья, что все остальные – они верны. Они верны тем, кто вместе с ними. И верны они по принципам миссии. Ты верен своей семье, ты в ней родился, это то, что ты ощущаешь как свою имманентность, ты верен тем, кто с тобой вместе. В этом смысле это - риск, это - самый большой риск, когда человек начинает действовать в мире, потому что каждое следующее действие может привести к провалу, и это будет гораздо больше и тяжелее, чем то, что человек может, например, сам с собой сотворить. Сам собой за себя и ответит. Ну там, плохо себя ведешь – ну, заболеешь. А вместе выходишь и говоришь: «Я готов разговаривать с миром по поводу того, что в мире добро и зло и готов действовать в этом мире, принимая последствия этого. Самый великий риск. Святыми почему их называют? Потому что такого же ранга действия, но без пальбы и без убийства, это, по сути, действия святых. Они выходят и говорят: я знаю, что должно быть в этом мире. Я буду говорить вам это, мое орудие слово. Я буду говорить вам это, несмотря ни на что, что будете делать вы. Я знаю риск, который за этим последует. Проповедь – это всегда очень рискованная вещь. Потому что если посмотреть, за что кого гнали по проповедям, то всегда находились юридические социальные нормы, за которые их можно было гнать. Но они понимали это и шли. Потому что, если ты ощутил миссию, то отказаться от нее очень сложно, потому что она – та сила, которая позволяет тебе совершать все то, чего ты не смог бы совершить ни в каком другом варианте. Когда люди отказывались … Франциска Ассизского от всей жизни, которая есть, и начинали вести жизнь, которая была аскезой по сути, аскезой, которая предъявлялась миру, они показывали, что я могу жить среди вас вот так, что вы на это ответите? Вот вы все ходите и делаете вид, что все в порядке, что все замечательно. Вот я среди вас и живу вот так, и могу, и что вы на это ответите? Это тоже своего рода шмайсер, направленный на общество. Вы не можете игнорировать. Социум очень хорошо пытается так же святых упаковать. Сказать, что, да, мы будем приходить к вам, просить совета, а потом выходят и говорить: ах, эти святые, наговорили Бог знает чего. Они их упаковали, святые перестали быть для них вызовом, на который они с необходимостью должны ответить. На вызов-пистолет нельзя уклониться. А на вызов чужой позиции в жизни можно уклониться, но ты будешь про нее помнить, она точно также будет стоять перед тобой, и ты все время будешь думать: ты живешь или ты не живешь? Потому что если ты прожил, имея ценности в душе, сам с собой, но их не реализовал, не жил реализовывал свои ценности, не говорил, что считаю ценностью вот это и буду действовать таким вот способом, то ты-то знаешь в душе, что ты не жил. И это тяжело наблюдать, когда это кто-то делает рядом с тобой. … А, гори оно все ярким пламенем, пойду туда. Или начинаешь отползать и говорить не-не, ребята, я вот все-таки лучше откажусь. Выбор безусловный. Тот, кто выбирает творить справедливость, имеет на это право по одному очень вескому моменту: … Они платят своей кровью. Они рискуют своей жизнью. И здесь нельзя мерять кровь. У тебя ничего нет больше, чем жизнь, которую тебе дали. Если ты по-крупному можешь ее оставить, ты … имеешь право делать действия. А есть благословение на это или нет, на самом деле поймешь тогда, когда твою миссию либо остановят, либо ты сможешь ее сделать. Потому что господь дает силы на то, на что он наставляет. В этом смысле они действуют, и у них есть на это силы и удача. Можно отдельно говорить, отдельное кино про это… Удача, мифы про удачу и про то, что происходит с человеком, когда есть удача у человека или нет. И сколько на этом разных интересных вещей построено. Вся магия. Но думаю, что это отдельный длинный разговор, и не будем их смешивать. Хорошо бы на самом деле посмотреть что-то, что даст повод поговорить по этому тонкому отличию – наличие благословенности человека – удачи и как она добывается, и чем за это расплачиваются. Потому что весь оккультизм, вся магия – это договор на удачу. Это локальная энергия, которая позволяет тебе имитировать благословение божье. …
С.И. Я попробую(разобрать в качестве?) примера…
Всего?
Который на экране. И задать тебе ряд вопросов. Не возражаешь?
Нет. Я рада.
С.И. Это фильм про добро и зло. Но как бы в редуцированном виде. В том смысле, что про то, что делать со злом, сказано, а что делать по поводу добра, не сказано. Что делать со злом? Нужно мир, в котором оно уже есть, очищать от него. Предполагается, что при этом останется добро. Такой технический прием. Техническая же трудность определить морфологически, где оно. Они с успехом это дело разрешают, в отличие от итальянца. Теперь вопрос. Вообще говоря, христианство разрешает убивать, но есть трудность определения, когда ты имеешь на это право. Потому что раньше … шли между гигантскими такими конгломератами, внутри которых они должны были идентифицировать себя. Функциональное государство или империя – это позволяло – отвечало каждому для идентификации… И четкая граница была задана. А тут вам зло возникло …с тех пор, как границы исчезли, говорится, что мафия русская … не только русская, итальянская и так далее. Все затрудняются делать. Нет границы, через которую можно стрелять Но там есть ряд намеков на то, что автор этот вопрос пока откладывает, не хочет его обсуждать. Первый момент – это в анекдоте про белого, который заказывает чашечку кока-колы, когда (зло исчезло?)Возник вопрос, что делать дальше и каковы послания последних кадров (первых двух?) насчет силы – как далеко ты в состоянии пойти, поэтому тот вопрос, который я ставлю, находится за границей конструкции этого сценария и этого замысла по-моему. А ты считаешь, что нет.
Режиссер снимает все эти вещи только одним. У него рамочная картина на героев – она религиозная. То есть она христианская. В христианской традиции любой христианин – воин христов. И монахи – самый призванный первый отряд воинства христова, они бьются своим оружием, побеждая страсти. Страсти – это воплощение другого, того, кто нападает на тебя, тот кто неправ и зло – это материализация страстей. Они выходят на тот уровень, на котором они борются с первопричиной – со страстями. Со злом, завистью, нечестием и всем остальным. В этом смысле как отделить добро от зла: там есть один эпизод, когда они объясняют итальянцу, что они делают. Они говорят: есть люди, которые живут, семьи, в которые приходят, там дети. И кто-то вмешивается в эту жизнь. У них в картине мира – ну, так, как она представлена, - добро существует, оно имманентно присуще этому миру, как его создал бог. И есть зло, которое мешает ему, и зло меньше, чем добро. И поэтому его можно очищать. Это не твое дело – улучшать добро, ты должен … каким его создал бог. Ты можешь только бороться со злом. В православии все решается очень просто по поводу убийства. Убийство тому присуще, у кого есть миссия. Есть два типа людей – воины, которые призваны тем, кто получил власть от бога. Все, куда он их посылает, все, что они делают, им приказано, если такова их традиция. Это не их ответственность за убийства. Они выполняют долг. И долг этот ровно потому, что призывает их к выполнению долга повелитель. А власть – она от бога. И вот сам повелитель – царь, князь, все что угодно, по христианской традиции он не имеет личной судьбы, потому что власть, которую тебе дается по роду, наследственная власть, которая тебе дается, или власть, которую ты захватил в процессе борьбы, и она к тебе пришла, ты ее удержал и ты ее реализуешь не в военных целях, а обихаживая эту территорию и эту страну, - это благословение. Ты имеешь право отдавать приказы, ты имеешь право убивать, но ты личную ответственность несешь. Смысл царя в России – христианского царя – в том, что у него нет личной судьбы, его судьба напрямую связана с этой страной, он рождается с миссией. Тогда как отказываться от престола, на самом деле с точки зрения идеологии христианской, – это очень тяжелый грех, ты отказываешься от того, что тебе по наследованию вручено богом как твоя судьба. И ты реализуешь уже миссию, в которой ты родился. Как эти ребята, которые родились с наследственной молитвой, которая их вела на путь воина. В этом смысле не их дело создавать новые миры, их дело, как они его себе определили – поддерживать добро этого мира. Борясь со злом этого мира. И в этом смысле христианская парадигма совершенно не привязана, например, к границам. Потому что граница зла и добра проходит по каждому человеку, и ты каждый раз делаешь выбор, ты с той стороны или с этой. В одном из последних эпизодов, когда они проповедуют, стоя в суде, он говорит им: «Посильно выполняй заповедь». Можно делать все, что угодно, можно мелко грешить, ошибаться, но если вы преступите главные заповеди, то сзади вас появимся мы. В этом смысле они – воины христовы. Я ответила на твой вопрос или я его не поняла?
С.И. Ответила. Есть еще один вопрос. Как оружие укладывается в индивида борьбой со злом? Значит ли это, что убивать нужно тоже индивида, или зло может корениться еще где-то?
В том, как они это показали, они убивают конкретных плохих людей.
Гри Тут вообще все на … построено, они лично взяли на себя личную ответственность,
они убивают конкретных злых людей, не системно перестраивают, они останавливают зло.
Ира Может быть зло – это тоже лекарство? Возможно, это зачем-то задумывалось. Если говорить о полярности мира – добро и зло. Эти чаши весов, которые колышатся, уравновешивая друг друга , может, где-то истина посередине? Мы уберем зло, и что с этим добром, где оно?
Вот это - классическая позиция агностиков. Потому что в христианской модели мира, которая здесь дана, добро выше зла, зло попускается Богом, и, попустив его, Бог может кого-то поставить на миссию его остановить. Потому что в оккультизме и во всех остальных … – да, есть зло, есть добро, и они равноположенны. Любая религиозная система говорит, что добро несоизмеримо выше, чем зло. Добро гораздо больше. И зло, которое мы видим, может стать для нас преградой в понимании, что у нас нету этой возможности подняться выше и посмотреть, что у нас за плечами.
Ира Можно подняться, только почерпнув это зло, пройдя через это…
К сожалению, другого пути у нас нет.
Ира … Задача – уничтожить. Не постичь, не пропустив через себя и через работу в себе, а просто его отстранить, убрать, может быть это как раз и неправильно? Что добро без зла? Это серая повседневность.
Гри Я бы провел простую аналогию. В данном случае есть показатели где-то наравне с уборщицей, которые чистят помещения. Помещение – это добро, изначально созданное. Плохое оно или хорошее. – уже не играет роли, оно добро само по себе. Так его поставили. А грязь, которая там появляется, - это зло. Грязи можно не допускать, можно допускать. Но задача уборщицы – эту грязь убирать. Вне зависимости, много ее сюда приносят или мало.
Ира Что значит – не допускать? Априори, значит, грязь существует?
Не-не-не, она существует априори, она накопится. При этом это вопрос гигиены. Каждый человек должен, вообще-то, соблюдать гигиену. Они себя и позиционируют, как чистильщики. Они не переходят в институции, они не переходят, там, бороться с основами зла и все такое, в их картине мира зло должно уничтожаться. Это никогда не заканчивающийся процесс, никогда. Как не может закончиться работа домашней хозяйки.
Ира Тогда могут попустить другие?
Они им и говорят: не грешите, не нарушайте 10 заповедей. Это и есть гигиена. Если вы их нарушаете, тут приходим мы, уборщики.
Гри То есть граница достаточно четко обрисована
Да, она религиозна. При этом, если бы они сказали, что есть добро и зло, они должны были бы выбирать сторону. По каким-то параметрам – больше, там, меньше чего-то дают в этой ситуации. Добро для них априорно. Добро – и на него надо работать в той функции, в которой ты можешь. Грубые, спокойные, нормальные сильные молодые парни, работают бойне. Сил куча, все такие энергетичные, кайф полный абсолютно. Чистильшики!…
С.И. В этом можно усмотреть еще коллизию, через которую вынужден был пройти император Константин. Это к вопросу о праве и о том, кто судьи. Римское право исходило из того, что есть популяция периферийных миров, и они должны быть инвентаризованы и учтены. В чем? В документах, которые назывались «Что вам позволено». Другим было позволено гораздо больше на том основании, что у них была религия, и даже некоторые из них были гражданами, как известно. Внутри даже рабы имели ведь права. Когда появилось христианство, то что с ним делать, они не знали, потому что это разрушало такую правовую картину мира. Обсуждалось одно право, а не право учета разных. Тогда Константин принимает решение, что другого выхода нет, империя должна быть христианской. Вот на этом европейская цивилизация и основана, а если этого центра, ну на право, нету, то оно, кстати, ориентировано на … нет никаких там иудеев…
Нет ни эллина, ни иудея.
…
То, о чем говорит автор, вот положи на другой материал, более рафинированный, и там будешь сто лет ходить, разбирать, озвучивать одну часть за другой. Когда у тебя предельный шмайсер перед лицом - вот тогда все становится очень четко и понятно. И в этом смысле то, что Сергей Иваныч говорит – право личности, в духовном плане имеющей устойчивость, оно уничтожает все то что … В этом смысле когда народ говорит там с одной стороны, с другой, - это все в плоскости права, и там никогда нельзя разобраться по справедливости. Я очень рада , что у нас юрист присутствует, можно положить на реальную почву и соотнести с профессиональным экспертным суждением. Потому что справедливость может быть только по отношению к букве закона. Справедливость человеческая выстраивается только там, где есть выход в верхний план и у тебя есть добро, зло и ты занимаешь определенную сторону.
С.И. Априори есть право и мораль. Право - это право, мораль – это вот ребята. Идите и заботьтесь…
Есть другая вещь – вот ФБР-ошник, когда он сидит в исповедальной кабинке, и его священник спрашивает: в чем проблема-то. Он говорит: «у меня Этическая проблема». Это этика, это выше морали, потому что вот эти вещи здесь. Справедливость – она только выше, и они осуществляют справедливость. Вот в том варианте, как они могут ее достичь. При этом думаю, что они прекрасно понимают, что они не абсолютны. Поэтому они не идут и новую религию не проповедуют и не создают они конкретно внутри вот здесь работают в той рамке, которая у них есть Мне очень нравится… это очень личные вещи, которые сам выбираешь. Помните, знаменитый исторический анекдот, когда пришли католики к Ивану Грозному, просят открыть католический храм в Москве. Он их выслушал и говорит: «Не будет вам храма». «Почему, мы все верим!» «Вы перед богом присели, а мы стояли и стояли бога». В этом у них еще залог самоуважения, оттого что ты берешь на себя больше. Вот так вот.
рубрики: Обсуждения, Сезон 1 | Метки: Трой Даффи | Комментарии (0)